Е. А. Аверьянова "На заре жизни" Глава I

Е. А. Аверьянова 

«На заре жизни»

I

Обряд погребения только что окончился.

Перед маленьким кладбищем уездного городка Д. стояло несколько наемных экипажей и широкие, развалистые сани священника, покрытые тяжелою медвежьею полостью.

Небольшая кучка народа нетерпеливо толпилась у выхода. Дамы в черных платьях и длинных креповых вуалях суетливо рассаживались по своим экипажам; мужчины озабоченно следовали за ними.

Казалось, и те и другие куда-то ужасно спешили. Позади всех степенно и важно выступал сам батюшка и теперь вместе с дьяконом, таким же дородным и краснощеким, как и он сам, грузно и не торопясь усаживался в подъехавшие к нему широкие сани.

Знакомые мужчины и дамы приветливо раскланивались между собой, наскоро пожимая друг другу руки и перебрасываясь равнодушными замечаниями. Кто говорил о погоде, кто сетовал о плохом санном пути, но чаще всего упоминалось о предстоящих поминках в городе, в одной из лучших кухмистерских, у Синяева.

Только об усопшей, в память которой был назначен этот роскошный поминальный обед, никто ничего не говорил и, казалось, в эту минуту друзья и знакомые о ней совсем позабыли.

Вдали от всех, у ограды церкви, стояла одиноко молодая девушка и безучастно следила за отъезжающими.

Небольшого роста, с короткими, вьющимися волосами, она походила скорее на ребенка, до того миниатюрной казалась её стройная, маленькая фигурка и так нежны были все очертания смуглого, тонкого личика девушки. Но темные глаза её смотрели не по-детски печально, и в настоящую минуту в них светилось серьезное, искреннее горе.

Она, видимо, нарочно старалась держаться в стороне, желая по возможности остаться незамеченной и смутно надеясь, что о ней позабудут.

Как безразличны ей были все эти чужие, равнодушные люди, и с каким нетерпением теперь она ожидала отъезда последнего экипажа!

Ах, только бы поскорей, поскорей остаться одной!...

— Да где же вы, наконец, Ирина Петровна? Я что булавочку ищу, ищу вас везде, пойдемте скорее, голубушка: Анна Никитична уже давно поджидает нас в санях! — неожиданно раздался позади неё торопливый мужской голос. Молодая девушка вздрогнула и нехотя повернула головку.

Перед ней стоял плотный, невысокого роста господин в енотовой шубе и в эту минуту видимо старался придать как можно более приветливое и радушное выражение своему грубому, рябоватому лицу.

— Искренно сожалею, Егор Степанович, что невольно задержала Анну Никитичну, — холодно проговорила девушка. — Прошу вас передать ей мое извинение, но я не поеду в санях, мне хочется побыть одной и я предпочитаю вернуться в город пешком; тут ведь недалеко, всего верста!

— Как, пешком одной? Да вы серьезно это, голубушка? — изумился господин в енотовой шубе, и беспокойные глазки его с нескрываемой досадой остановились на молоденькой девушке.

— Совершенно серьезно!

— А обед-то как же, поминальный обед у Синяева, ведь вы опоздаете, маточка?

— Ну, это не важно, отобедать можно и без меня! — презрительно усмехнулась девушка и, слегка наклонив головку, быстро направилась к воротам кладбища, где скоро скрылась за его высокою белою стеной.

Егор Степанович Лабунов с минуту постоял на месте, ехидно провожая глазами удаляющуюся грациозную фигуру девушки и затем, в свою очередь, повернул назад и отправился разыскивать свой экипаж, где действительно его уже давно нетерпеливо поджидала Анна Никитична, его супруга.

— Как? Один? А где же краля-то наша?! — тотчас же раздался её крикливый голос, как только она завидела приближающегося мужа.

Егор Степанович молча откинул полость, влез в сани и, высоко приподняв воротник своей шубы, крикнул кучеру: «Пошел!»

Он был не в духе, и жена по опыту знала, что в такие минуты лучше было не разговаривать с ним.

«Ишь ведь как злится, что эта капризница не поехала с нами!» — не без злорадства подумала Анна Никитична; однако, женское любопытство взяло верх, и она снова спросила:

— А где же наша краля-то?

В голосе жены зазвучали насмешливые нотки, что всегда особенно раздражало мужа.

— Ирина Петровна не желает ехать в санях, она вернется позднее в город пешком, — сердито процедил Лабунов, очень довольный, что воротник шубы окончательно скрывал в эту минуту его лицо от жены.

— Пешком, позднее, да никак она совсем ошалела, сумасшедшая девчонка?! Л обед . обед-то, как же у Синяева?! — Анна Никитична недоумевала. — Это еще что за новые капризы, да неужто же нам теперь всем ее ждать прикажете?!

— Успокойтесь пожалуйста, вас никто не просит ждать; Ирина Петровна не желает обедать! — снова и еще более сердито процедил Лабунов, стараясь как можно скорее прекратить этот неприятный для него разговор..

Но Анна Никитична не унималась, он была слишком возмущена. Не хочет обедать, извольте видеть!

— Нечего сказать, хороша смиренница ваша! Поминальный обед по родной тетке справляем, а она и присутствовать на нем не желает! Хотя бы уж о нас подумала; ну что теперь знакомые скажут? Мы считаем ближайшими родственниками покойной, без мала на двадцать персон у Синяева обед заказали, шутка ль, сколько людей наберется, а ей и горя мало! Вам бы беспременно следовало сказать ей, Егор Степанович, что так, мол, нельзя-с, сударыня, неприлично-с, добрые люди осудят!

— Да что я, на аркане, что ли, матушка, должен был притащить её! — рассердился, наконец, Лабунов и даже весь побагровел под воротником своей шубы. — Ну, не хочет обедать с нами и не надо, и баста; не мы её воспитали и не нам за нее ответ давать перед людьми!

Егор Степанович был страшно зол, но только сдерживался. В сущности он разделял в душе мнение своей супруги, и так же, как и она, находил по многим причинам неудобным отсутствие сегодня Ирины у Синяева; однако, из самолюбия он не хотел сознаться в этом жене, заранее предвидя, что она начнет сейчас же обвинять его в потакании капризам хорошенькой девушки, которая, действительно, начинала ему все более и более нравиться.

Некоторое время супруги ехали молча, и каждый из них был занят своими собственными соображениями, но Анна Никитична не умела долго молчать, и к тому же ей нужно было сорвать свою злобу до конца.

Первоначальное волнение её понемногу улеглось, но прежнее недовольство «своенравной девчонкой», как она мысленно называла Ирину, осталось, и она снова принялась говорить, но на этот раз невольно впадая в тот слезливо-жалобный тон, который еще более раздражал её мужа.

— Ну, что же, пусть будет по вашему, Егор Степанович, вам лучше знать, и только вот что я вам замечу: уж если Иринушка теперь, на первых порах, так сказать, нисколько не стесняется с нами и свой характер показывает, то что же это будет потом, когда она у нас в доме совсем поселится? Вам-то оно, пожалуй, и все равно, Егор Степанович, мужчины до всего не доходят; ну, а посудите сами, каково мне-то бедной тогда терпеть все её капризы, да прихоти, да ломанья, каково мне...

Егор Степанович не дал докончить жене; резким движением откинув воротник, он порывисто обернулся в её сторону и проговорил каким-то сдавленным, изменившимся голосом, пытливо и значительно вглядываясь в её лицо:

— Ну, а что-же, по-вашему, нам бы следовало ее теперь, тово-с, на улицу значит... Так, что ли, Анна Никитична, после всего на улицу-с?!

Он произнес эти последние слова с особенным ударением, и ехидная, почти жестокая улыбка на минуту исказила его некрасивое, бледное лицо.

Анна Никитична как-то съежилась и сразу замолкла.

Очевидно, на этот раз она поняла мужа. Да, действительно, он был, к сожалению, прав; после всего им, именно им, теперь нельзя было прогонять от себя Ирину и волей-неволей ей приходилось мириться в будущем с присутствием в её доме этой странной, красивой и столь ненавистной для неё девушки!